Проза о чувствах

Проза о чувствах

Я хочу сказать, что. ЛЮБЛЮ ТЕБЯ!

Я счастлива своим ощущениям, они дают мне крылья, позволяют воспарить до небес! Любовь прекрасна, это аксиома, но моя любовь к тебе – не нарочитая банальность, она не требует напыщенных слов и доказательств. Она просто есть!

Любовь – как талант. Кому-то суждено ее испытать, и жалок тот, кому она не раскрывает своих чудесных тайн. Но я люблю, и счастлива этим.

И я люблю всей душой. Люблю так, как могут любить лишь женщины, прошедшие через горе, обиды, предательство и одиночество. Люблю как единственного и навеки избранного мне судьбой.

Пусть на нашем пути возникнут преграды, пусть кто-то из нас в определенный момент захочет просто уйти. Но в моем сердце всегда останется отблеск этой любви, он согреет в трудную минуту и вновь позволит ощутить радость бытия, почувствовать себя поистине желанной и любимой тобой.

Я люблю, и все остальное не в счет – чужие толки, пересуды, косые и завистливые взгляды. Пусть недоброжелатели осуждают порхающую на моих губах улыбку.

Только одна я знаю, что заставляет мои глаза сиять – это чувство к тебе, которое я берегу трепетно и нежно, боясь спугнуть, как яркую бабочку.

Эта любовь зажигает во мне огонь, так долго дремавший и ждавший чего-то. Сколько раз ты являлся в моих снах и мечтах, сколько я звала тебя, звала беззвучно и безнадежно, как единственное свое спасение.

Я много лет любила тебя, никогда не видев – любила придуманный мною образ. И только сейчас я понимаю, что это не волшебство и не химера. Ты есть, и ты мой. Станешь ли ты моим навсегда? Знаешь, я не верю в любовь с первого взгляда. Она так же мимолетна, как и этот взгляд, она легка и безмятежна и уходит так же быстро, оставляя лишь разочарование.

При нашей первой встрече я не стояла, словно громом пораженная, и влюбленность не затапливала меня своей жаркой волной.

Все было иначе. Ты стал мне другом, по-настоящему близким человеком. И то, что я чувствую к тебе – это не влюбленность, это зрелая, осознанная любовь, которую я пронесу через годы.

Такая любовь не уходит, она каждый день рождается заново, открывает новые и новые горизонты.

Это чувство крепнет в душе. Это – навсегда! И я буду счастлива, если стану твоей избранницей, смогу быть всегда рядом.

И мне не терпится провести с тобой остаток своей жизни!

Источник:
Проза о чувствах
Я хочу сказать, что. ЛЮБЛЮ ТЕБЯ! Я счастлива своим ощущениям, они дают мне крылья, позволяют воспарить до небес! Любовь прекрасна, это аксиома, но моя любовь к тебе – не нарочитая
http://tarina.ucoz.ru/forum/23-472-1

Проза о чувствах

“Моя писательская жизнь, – вспоминал Иван Алексеевич Бунин, – . началась, должно быть, в тот бесконечно давний день в нашей деревенской усадьбе в Орловской губернии, когда я, мальчик лет восьми, вдруг почувствовал горячее, беспокойное желание немедленно сочинить что-то вроде стихов или сказки”. Такое желание вызнала у него случайная картинка в книжке, изображавшая горы, водопад и странного карлика-уродца на первом плане, – и маленького Ваню “охватило вдруг поэтическим волнением”.

Это поэтическое волнение приходило к Бунину в течение всей его писательской жизни всегда неожиданно; поводом обычно служило какое-нибудь мелькнувшее воспоминание, образ, слово.

Когда началась бунинская проза? Очень рано, с детских дневничков, где мальчик записывал свои переживания, впечатления и в первую очередь пытался выразить свое повышенное ощущение природы и жизни, которым был наделен с рождения. Вот одна такая запись; Бунину пятнадцать лет:

“. я погасил свечу и лег. Полная луна светила в окно, ночь была морозная, судя по узорам окна. Мягкий бледный свет луны заглядывал в окно и ложился бледной полосой на полу. Тишина была немая. Я все еще не спал. Порой на луну, должно быть, набегали облачка, и в комнате становилось темней. В памяти у меня пробегало прошлое. Почему-то мне вдруг вспомнилась давно, давно, когда я еще был лет пяти, ночь летняя, свежая и лунная. Я был тогда в саду. И снова все перемешалось. Я глядел в угол. Луна по-прежнему бросала свой мягкий свет. Вдруг все изменилось, я встал и огляделся: я лежу на траве в саду у нас в Озерках. Вечер, Пруд дымится. Солнце сквозит меж листвою последними лучами. Прохладно. Тихо. На деревне только где-то слышно плачет ребенок и далеко несется по заре, словно колокольчик, голос его. “

Бунин вырос в тиши и глуши российского захолустья, – и это обстоятельство немало повлияло на склад его характера и таланта. Детство его прошло в обедневшем поместье Орловской губернии. Не проучившись в Елецкой гимназии и четырех лет, Даня был взят домой, где его образование осуществил старший брат Юлий; особое внимание он уделил литературе, языкам и истории, а с точными науками ознакомил лишь в общих чертах. Ум Ивана Бунина плохо воспринимал абстрактные науки; Иван Алексеевич принадлежал к тем натурам, в которые талант был вложен, говоря его же словами, “божьей милостью, а не человеческим хотением, измышлением или выучкой”.

В характере Вани Бунина слились противоположные друг Другу Родительские черты. Его отец, Алексей Николаевич, был человек открытый, широкий, с чертами талантливой, артистической натуры, беззаботный, обаятельный в своей вспыльчивости и отходчивости.

“Помни, нет большей беды, чем печаль”, – говорил он сыну. И еще:

“Все на свете проходит и не стоит слез”. Разоряющийся, а под конец промотавший последнее, “мелкопоместный” Алексей Николаевич Бунин олицетворял собою тип сходящего на не г русского помещика, представителя уплывающей в прошлое России. Мать Бунина, Людмила Александровна, урожденная Чубарова, тоже была типична для своею времени и среды. Это была женщина тихая и печальная, с “грустной поэтической душой” и с обостренной чувствительностью; ее ввергало в страдание происходящее вокруг, – а к тому основания были. Иван Алексеевич горячо ее любил и после се кончины так глубоко запрятал память о ней, что до конца своей жизни ни с кем не говорил о ней вслух.

“Я рос одиноко. без сверстников, в юности их тоже не имел, да и не мог иметь: прохождения обычных путей юности-гимназии, университета, – мне было не дано. я нигде не учился, никакой среды не знал”, – с грустью вспоминал писатель.

“Всякая натура “входила” в меня, конечно, всю жизнь и очень, сильно, – вспоминал Бунин много лет спустя. – Разумеется, я иногда кое-что записывал в свои дневники – и погоду, и пейзажи, и людей, и народный и всяческий другой язык. ” Однако он настаивал при этом, что все его произведения, за редким исключением, – “сплошная выдумка” и что это-главное. И так было всегда. Речь, понятно, не идет о бессюжетных лирических очерках. Но там, где Бунин дает вымышленных лиц, сюжет всегда “выдуман”.

В своей прозе Бунин уже смолоду весьма разнообразен. Его рассказы написаны на самые разные темы и “населены” самыми различными людьми. Вот провинциальный учитель Турбин, близкий одновременно и к чеховским и к купринским персонажам, – человек, погибающий в глуши и безлюдье. Или самодовольные и пошлые “дачники”, среди которых похож на человека лишь один, прямодушный и чудаковатый “толстовец” Каменский (“На даче”). Бунин возвращается мыслью к впечатлениям детства (“В деревне”, “Далекое”), пишет о любви неразделенной и мучительной (“Без роду-племени”) и взаимной и прекрасной (“Осенью”), трагической (“Маленький роман”).

Бунин теперь поистине “и жить торопится, и чувствовать спешит”. Он не выносит серых, однообразных, томительных будней “бессвязной и бессмысленной жизни”, которые суждено влачить русскому “мелкопоместному” обитателю разоряющегося “дворянского гнезда”. Бунин исследует русскую действительность, крестьянскую и помещичью жизнь; он видит то, чего никто, в сущности, до него не замечал: сходства как образа жизни, так и характеров мужика и барина. “Меня занимает . душа русского человека в глубоком смысле, изображение черт психики славянина”, – говорит он.

“Деревня” и “Суходол” открыли собою ряд сильнейших произведений Бунина десятых годов, “резко рисовавших, – как он выразился позднее, – русскую душу, ее своеобразные сплетения, ее светлые и темные, но почти всегда трагические основы”. Человек-загадочен, убежден писатель, характер его-непостижим.

По-разному относится Бунин к своим героям, но бесспорно одно: к слабым, обездоленным, неприкаянным он испытывает великое сочувствие и расположение – будь то маленькая голодная Танька (одноименный рассказ) или красивый и сильный деревенский “молодец” Захар Воробьев, который погиб по собственной Вине, “на спор” с глупыми мужиками (“Захар Воробьев”). Отсюда двоякое чувство Бунина, пронизывающее многие его рассказы: жалость и симпатия к безвинно страдающим и ненависть к нелепостям и уродствам русской жизни, которая эти страдания порождает (“Веселый двор”, “Сверчок”).

Гораздо меньше сочувствия вызывает у Бунина Зотов-еще не старый, в расцвете сил, вчерашний брянский мужик, сделавшийся благодаря своей феноменальной напористости и удачливости преуспевающим дельцом. Его буквально разрывает от бушующей в нем энергии, бросаемой на все новые и новые аферы: “и правительственную службу, и пароходную агентуру, и чайные дела”. Вдобавок он пребывает “всегда во хмелю-от нервности, от жары, от табаку, от виски” и сам сжигает себя. Он неглуп и чувствует, что впереди у него лишь пустота. И только там, в индийских тропиках, куда забросила его судьба, по временам начинает его охватывать “тоска какого-то бесконечно далекого воспоминания” о своей “прародине”.

Но Зотов, этот странный и страшный тип с зачатками вырождения, все же не чета Адаму Соколовичу-жестокому выродку, для которого спланированное и хладнокровное убийство женщины составляет развлечение, приятно щекочущее нервы. Не оттого ли, как бы спрашивает Бунин читателя, что не перевелись пока на земле выродки с “петлистыми ушами”, все еще содрогается она от войн, насилий, казней? Появление на бунинских страницах именно в 1916 году, в разгар империалистической войны, чудовищного Соколовича так же не случайно, как и молодого самоуверенного немца, будущего ученого, который тоже страшен, ибо для него не существует ничего, кроме собственной карьеры, ради которой он спокойно пройдет по трупам (“Отто Штейн”).

В 1916 году созрел перелом в мироощущении Бунина, назревший еще осенью 1915 года, когда Бунин писал своему Другу, художнику П. Л. Нилусу: “Деревни опустели так, что жутко порой. Война и томит. и мучит, и тревожит”. Писатель понимал весь ужас и бессмысленность войны, видел, что народу война не нужна, что она только разоряет страну и уносит множество жизней. “Народ воевать не хочет, ему война надоела, он не понимает, за что мы воюем, ему нет дела до войны. А в газетах продолжается все та же брехня. Все несут свое, не считаясь с тем, что народ войны не хочет и свирепеет с каждым днем. Война все изменила. Во мне что-то треснуло, переломилось, наступила, как говорят, переоценка всех ценностей” – эти слова Бунина записал его племянник, Н.А. Пушешников.

Дневник писателя за 1916 год полон безнадежносги и желчи. Сообщения газет о событиях на фронте и в тылу, разговоры, новые произведения литературы-все вызывает у него непреодолимое раздражение, пессимизм и ощущение ужаса от мысли, что старой жизни приходит конец. “В газетах та же ложь – восхваление доблестей русского народа, его способностей к организации. Все это очень взволновало “народ, народ”! А сами понятия не имеют (да и не хотят иметь) о нем. И что они сделали для него, этого действительно несчастного народа?” “Душевная и умственная тупость, слабость, литературное бесплодие все продолжается. Смертельно устал, – опять-таки уже очень давно, – и все не сдаюсь. Должно быть, большую роль сыграла тут война – какое великое душевное разочарование принесла она мне!”.

Так, в конце 1916 года подкрался к Бунину творческий кризис, продолжившийся несколько лет. Замыслы, редкие и случайные, обдумываются им и покидаются. “Совсем отупела, пуста душа, нечего сказать, не пишу ничего; пытаюсь – ремесло и даже жалкое, мертвое”. Достаточно сказать, что с конца 1916 года до января 1920-го-года бегства из Одессы за границу – у Бунина с трудом наберется десяток мелких произведений. Некоторые представляют собою этюды, переделанные из дневниковых записей (“Последняя весна”, “Последняя осень”, “Брань”). Другие-пересказ легенд, исторических событий, то есть построенные на книжном материале: “Готами”, “Андре Шенье”. В рассказе “Исход” – о смерти князя, которого всю жизнь безнадежно пролюбила деревенская калека Анюта, слышится перепев “Суходола” с роковыми страстями его персонажей.

Далее следует немой 1920 год – первый год на чужбине. Лишь в декабре Бунин пишет маленький незначительный рассказ “Метеор” – о любви гимназистки и лицеиста.

Последующие два года сохранили бунинские записи, свидетельствующие о разъедающей его тоске, безнадежности написать что-нибудь значительное и какой-то сладкой грусти по оставленной родине:

“Нынче прелестный день, теплый – весна, волнующая, умиляющая радостью и печалью. Все вспоминалась молодость. Все как будто хоронил я – всю прежнюю жизнь, Россию” – 8 мая 1921 г. “По ночам читаю биографию Толстого, долго не засыпаю. Эти часы тяжелы и жутки. Все мысль: “А я вот пропадаю, ничего не делаю”. И потом: “А зачем? Все равно-смерть всех любимых и одиночество великое – и моя смерть!” – 10/23 января 1922 г. “Солнце, облака, весна, хотя еще прохладно. Вышел на балкон – 5-ый час – в чистом, углубляющемся небе одно круглое облако висит. Вспомнил горы, Кавказ, небо синее, яркое и в нем такое же облако, только ярче, белее – за что лишил меня бог молодости, того, теперь уже далекого времени, когда я ездил на юг, в Крым, молодой, беззаботный, людей, родины, близких? Юлий, наша поездка на Кавказ. Ах, как бесконечно больно и жаль того счастья!” – 7/20 февраля.

К творчеству Бунин начинает возвращаться очень медленно. Настроения его пессимистичны, неустойчивы Больше всего ему хотелось бы забыть о действительности. Он погружается в свои старые записи о поездке на Цейлон, пишет рассказы “Третий класс”, “Ночь отречения”. Глубоким отчаянием вызван рассказ о художнике, который, страстно желая воплотить на своем полотне божественную мировую гармонию, независимо от своей воли запечатлевает картину ужасающего разрушения и гибели (“Безумный художник”). А следом Бунин создает ярчайшую в своей правдивости, беспощадности и художественной силе сцену собственного бегства за границу из Одессы на хлипком французском суденышке “Патрас” (“Конец”).

В рассказе “Скарабеи”, написанном в том же 1924 году, природное бунинское жизнеутверждение побеждает окончательно. Писатель уже не “горько усмехается” по поводу того, что от пятитысячной истории Египта осталась лишь горстка царских скарабеев, а, наоборот, радуется – тому, что его сердце, сердце живого человека, связано с умершим много столетий назад сердцем египтянина, – связано верою в жизнь, а не в смерть.

В творчестве Бунина теперь усиливается мотив доброты. “Все мы в сущности своей добры, – пишет он в маленьком этюде “Слепой” (1924). – Я иду, дышу, вижу, чувствую, – я несу в себе жизнь, ее полноту и радость. Что это значит? Это значит, что я воспринимаю, приемлю все, что окружает меня, что оно мило, приятно, родственно мне, вызывает во мне любовь. Так что жизнь есть, несомненно, любовь, доброта, и уменьшение любви, доброты есть всегда уменьшение жизни, есть уже смерть” – слова, словно выписанные из страниц позднего Л. Толстого. Так природное жизнелюбие художника пытается преодолеть издавна мучившую его проблему жизни и смерти.

Противопоставление смерти Бунин видит в любви. Начиная с середины 20-х годов тема любви властно входит в его творчество, чтобы впоследствии, в конце 30-х-40-е годы, стать главной.

В рассказе “Солнечный удар” Бунин продолжает развивать свою философию любви. Если в произведениях, написанных раньше, любовь была трагедийна потому, что она была неразделена, одинока, то здесь ее трагедийность именно в том, что она слишком сильна для того, чтобы продлиться. Обрыв встречи закономерен и неизбежен. Более того: оба любящих знают, что, продлись их встреча, соединись их жизни – и чудо, озарение, “солнечный удар”, поразивший их, уничтожится. В “Деле корнета Елагина” автор замечает:

“Неужели неизвестно, что есть странное свойство всякой сильной и вообще не совсем обычной любви даже как бы избегать брака?”

“Краткие рассказы” образуют своеобразную мозаику, из которой складывается широкая и яркая панорама старой России, в красках, контрастах, многоголосии.

С 1930 года в течение нескольких лет Бунин работает над своим знаменитым автобиографическим романом “Жизнь Арсеньева”. Эта книга – своеобразный сплав художественной автобиографии, мемуаров, лирико-философской прозы. Написано было пять частей романа, а герой доведен до двадцатилетия; на этом автор его покинул и больше к замыслу не возвращался, как ни убеждали его это сделать.

Главная правда книги-правда исповеди позта. В эту исповедь, творческую и человеческую, втянут весь подвластный сознанию Арсеньева мир. Само рождение в мир, осознание этого события идет в сокровищницу душевных впечатлений Алексея Арсеньева, чтобы на всю жизнь остаться там.

Люди-родные, близкие, знакомые – были только частью огромного мира, который входил в мальчика бесчисленным множеством своих воплощений, и в первую очередь, конечно, природой. Бунин “подарил” Арсеньеву свою страстную влюбленность в природу, сверхчувствительность к ней. Философско-созерцательное отношение к природе побуждало Арсеньева к раздумьям (не по возрасту зрелым) о загадках и смысле самого бытия, мироздания, о бесконечности времени и пространства, постичь которые не в силах человеческий мозг. Всякое жизненное впечатление “переплавлялось” в сознании мальчика; его душа не “ленилась”, а, напротив, неустанно вела свою “тайную работу”.

Каждая из пяти книг “Жизни Арсеньева” заключает в себе этапы, вехи этой духовной работы, происходящей в герое. Дом, родители; окружающая природа; первая увиденная смерть; религия; чтение Пушкина и Гоголя; преклонение перед братом Георгием; казенщина и серость гимназии; первые влюбленности; стремление познать мир и первые путешествия. И – уже со школьных лет (а может быть, и еще раньше?) – смутное желание выразить, сказать себя, томление от невозможности это сделать, – первые мечты о творчестве. Арсеньеву хочется “что-нибудь выдумать и рассказать в стихах”, “понять и выразить что-то происходящее” в нем самом.

В 1937 году Бунин написал философскую, публицистическую и мемуарную книгу “Освобождение Толстого”. В ней, помимо воспоминаний и рассуждений о творчестве, жизни и личности великого писателя, он выразил издавна выношенные мысли о человеческой жизни и смерти, о смысле бытия в бесконечном и загадочном мире. Он категорически не согласен с толстовской идеей ухода, “освобождения” от жизни. Не уход, не прекращение существования, а Жизнь, драгоценные ее мгновения, которые надо противопоставить смерти, увековечить все прекрасное, что пережил человек на земле, – вот его убеждение. Интересно, что из сказанных когда-то Толстым слов Бунину запомнились именно эти: “Счастья в жизни нет, есть только зарницы его – цените их, живите ими”.

Такими зарницами счастья, такими прекрасными мгновениями, озаряющими жизнь человека, Бунин, как известно, считал любовь. “Любовь не понимает смерти. Любовь есть жизнь”, – выписывает Бунин слова Андрея Болконского из “Войны и мира”. И подспудно, постепенно, неосознанно, однако и в некоей подсознательной полемике с Толстым у него рождается замысел написать о самом высшем и полном, с его точки зрения, земном счастье, о “зарницах” его. “Блаженные часы проходят, и надо, необходимо. хоть что-нибудь сохранить, то есть противопоставить смерти, отцветанию шиповника”, – написал он еще в 1924 году (рассказ “Надписи”). Стихотворение Н. П. Огарева “Обыкновенная повесть”, откуда взяты эти слова, вновь возвращается в его сознание спустя почти два десятилетия и дает название книге рассказов о любви, над которой Бунин работает в последующие годы, “Темные аллеи”.

Такая напряженная фабульность рассказов не исключает и не противоречит полнейшей психологической убедительности характеров и ситуаций – до того убедительных, что многие утверждали, будто Бунин писал по прекрасной памяти случаи из собственной жизни. Он действительно не прочь был вспомнить некоторые “приключения” своей молодости, но речь шла, как правило, о характерах героинь (да и то, разумеется, лишь отчасти). Обстоятельства же, ситуации писатель изобретал полностью, что доставляло ему большое творческое удовлетворение.

Работа над книгой “Темные аллеи”, в которую автор, можно сказать, был влюблен, служила писателю в какой-то мере уходом, спасением от ужаса, творящегося в мире. Более того: творчество было противостоянием художника кошмару второй мировой войны. В этом смысле можно сказать, что в старости Бунин стал сильнее и мужественнее, чем был в зрелые годы, когда первая мировая война ввергла его в состояние глубокой и длительной депрессии, и что работа над книгой была безусловным писательским подвигом.

Бунинские “Темные аллеи” стали той неотъемлемой частью русской и мировой литературы, которая, пока живы люди на земле, варьирует на разные лады “песнь песней” человеческого сердца.

После книги “Темные аллеи” Бунин написал еще несколько рассказов (так же, как немного и до нее). Они созданы с тою же художественной силой, что и книга (“Ловчий”, “Памятный бал” и др.). Бунин не прекращал труда; вот письмо от 23 августа 1947 года, в котором он как бы подводит итоги написанному и пережитому: “Что иногда, да даже и частенько я “мрачен”, это правда, но ведь не всегда, не всегда. Я сейчас . стал перечитывать свое “собрание” (изд. Петрополиса), кое-что правлю (чуть-чуть) и, поправив книжку, надписываю по-дурацки на ней: “Для нового издания” – потому по-дурацки, что не видать мне как своих ушей этого нового издания при жизни (да и после-то смерти будет ли оно такое, какое мне было бы нужно: ведь где же издадут, кроме Москвы. )

Да, так вот я и хотел сказать: наряду с “мрачным” сколько я написал доброго, самого меня порой до слез трогающего. Насчет народного языка. Как я все это помню? Да это не память. это. в моем естестве – и пейзаж, и язык, и все прочее – язык и мужицкий, и мещанский, и дворянский, и охотницкий, и дурачков, и юродов, и нищих. И клянусь Вам – никогда я ничего не записывал; последние Годы немало записал кое-чего в записных книжках, но не для себя, а Для “потомства” – жаль, что многое из народного и вообще прежнего и былого уже забыто, забывается; есть у меня и много других записей, – лица, пейзажи, девочки, женщины, погода, сюжеты и черты рассказов, – которые, конечно, уже никогда не будут написаны, – я, верно, “уже откупался”, как говорил Толстой в свои последние годы про свое “художественное”. “

Остаток сил – уже в самом конце жизни – Бунин посвятил работе над книгой о Чехове, приведению в порядок своего архива, а также “тяжбам” с издателями, задерживающими печатание его книг. Несмотря на то, что материально он целиком зависел от изданий своих произведений, гордый писатель не желал склонить голову ни перед какими обстоятельствами. Он с негодованием отверг “условие” американского издательства снабдить его книги предисловием. “Я шестьдесят пять лет издавался в России и по всему миру без всяких удостоверений, что я достоин печататься. И вот дожил!” – писал он.

До самого последнего дня работала творческая мысль Бунина; еще в день своей кончины он занимался книгой о Чехове.

Классически совершенная и одновременно современно-смелая, проза Ивана Алексеевича Бунина принадлежит великой русской литературе.

Источник:
Проза о чувствах
“Моя писательская жизнь, – вспоминал Иван Алексеевич Бунин, – . началась, должно быть, в тот бесконечно давний день в нашей деревенской усадьбе в Орловской губернии, когда я, мальчик лет восьми,
http://www.russofile.ru/articles/article_94.php

COMMENTS