Пор рассказ

Пор рассказ

Переводчик: Татьяна Жданова

Покупайте рассказы Рэя Брэдбери в электронном виде. Легальные копии теперь доступны в магазине Литрес. Дёшево, удобно и в любом формате.

Впервые опубликовано: журнал Weird Tales, май 1944

Перевод версии из сборника The Stories of Ray Bradbury (И грянул гром: 100 рассказов). Эта версия отличается от текста из сборника The October Country, 1955 г.

Лет, помнится, в восемь я был как-то на озере Мичиган. Я играл с девочкой, мы строили замки из песка, а потом она зашла в воду и не вышла. Когда тебе восемь лет от роду и такое случается, это бывает неразрешимой загадкой. Девочка так и не вышла на берег, ее не нашли. Первая встреча со смертью так и осталась для меня тайной. Однажды в 1942 году я проводил свои ежедневные опыты со словами — просто записывал пришедшие на ум слова. Записывал существительные. Написал «Озеро» и задумался: «Откуда взялось это слово?» И внезапно в моей памяти возникли песочный замок на берегу и маленькая светловолосая девочка, которая вошла в воду и не вышла. Через два часа у меня был готов рассказ. И когда я ставил точку, у меня из глаз текли слезы. Мне стало понятно, что наконец, после десятилетних усилий, я написал что-то стоящее.

Волна спрятала меня от мира, птиц в небе, детей на песке, мамы на берегу. Миг зеленой тишины. Затем волна вернула меня обратно небу, песку, детям. Я шел из воды, а меня ждал мир, он ничуть не изменился с тех пор, как я исчез под водой.

Я выбежал на берег.

Мама шлепнула меня мохнатым полотенцем.

— Стой и сохни, — сказала она.

Я стоял и смотрел, как солнце собирает капельки воды с моих рук. На месте капелек появились пупырышки.

— Гляди-ка, ветер, — сказала мама. — Надень свитер.

— Подожди, я хочу поглядеть на пупырышки.

Я надел свитер и стал смотреть, как набегают и падают волны на берег. Не тяжело. Напротив, с зеленой изысканностью. Даже пьяный не смог бы так плавно опускаться, как эти волны.

Был сентябрь. Те последние дни, когда, неизвестно почему, становится грустно. Берег вытянулся и опустел, всего лишь шесть человек сидели на песке. Дети перестали играть в мяч, ветер и на них нагонял тоску своим особым свистом, и они сидели, чувствуя, как вдоль бесконечного берега бредет осень.

Все сосисочные были забиты полосами золотистых досок. За ними прятались горчица, лук, мясо — все запахи долгого радостного лета. Будто лето заколотили в гроб. Друг за дружкой опускали они крышки, запирали двери. Прилетал ветер и касался песка, сдувая миллионы примет июля и августа. И так случилось, что теперь, в сентябре, не осталось ничего, лишь следы моих теннисных туфель и ног Дональда и Дилауса Арнольдов близ воды.

Песок слетал с навесов на тротуар, карусель спряталась под брезентом, в воздухе, оскалив зубы, застыли в галопе лошади на медных шестах. Лишь музыка ветра на скользком брезенте.

Я постоял здесь. Все были в школе. А я нет. Завтра я буду сидеть в поезде и ехать на запад через Соединенные Штаты. Мама и я в последний раз пришли на берег попрощаться.

Вокруг было так пустынно, что и мне захотелось побыть одному.

— Мам, я побегаю по берегу? — сказал я.

— Хорошо. Только недолго и не подходи близко к воде.

Я побежал. Песок подо мной летел в разные стороны, а ветер нес меня. Знаете, как это бывает, бежишь, вытянув руки, растопырив пальцы, и ощущаешь, какой ветер упругий. Словно крылья.

Сидящая мама исчезла вдали. Вскоре она превратилась в коричневое пятнышко, и я остался совсем один.

Одиночество — не новость для двенадцатилетнего мальчика. Он так привык, что рядом всегда люди. И по-настоящему остаться один он может только внутри. Вокруг столько правильных людей, объясняющих детям, что и как надо делать, что мальчишке приходится убегать далеко на берег, пусть даже мысленно, для того чтобы побыть в своем собственном мире.

Теперь же я и впрямь был один.

Я вошел в воду и дал ей остудить свой живот. Раньше, когда вокруг была толпа, я не смел подойти сюда, взглянуть на это место, войти в воду и назвать это имя. Но теперь.

Вода, словно фокусник, делит тебя пополам. Такое чувство, будто тебя разрезали надвое; нижняя часть тает, словно сахар, и растворяется. Вода холодит, и изящно колыхающаяся волна время от времени опадает цветком кружев.

Я звал ее, десятки раз я звал ее:

Всегда ждешь ответа на свой зов, когда юн. Веришь, что все, о чем мечтаешь, сбывается. И порою так оно и случается.

Я вспомнил, как в мае Толли плавала в воде и как болтались ее светлые косички. Она смеялась, и на ее двенадцатилетних плечиках блестело солнце. Я вспоминал о том, как успокоилась вода, о том, как туда прыгнул служащий спасательной станции, и о том, как Толли больше не вышла наружу.

Спасатель пытался уговорить ее вернуться, но она не вернулась. Он вылез из воды, лишь водоросли свисали с его пальцев, а Толли ушла. Она больше не будет сидеть впереди меня в классе, она не будет гонять со мной мяч летними вечерами по мощенным кирпичом улицам. Она ушла слишком далеко, и озеро не отпустит ее назад.

И теперь, пустынной осенью, когда небо такое огромное, вода огромная и берег такой длинный, я в последний раз пришел сюда, один.

— Я звал и звал ее. Толли! О Толли!

Ветер мягко дул мне в уши — так он шепчется в раковинах. Вода поднялась, обняла мою грудь, потом колени, вверх-вниз, так и вот так, впитываясь в песок под моими ногами.

— Толли! Вернись, Толли!

Мне было всего двенадцать лет. Но я знал, как я люблю ее. Это была любовь, которая приходит до понятий тела и морали. Это была такая любовь, что не хуже ветра, воды и песка, вечно лежащих рядом. Она была соткана из теплых длинных дней на берегу и из коротких спокойных, монотонных дней в школе. Вот и кончились длинные осенние дни прошлых лет, когда я носил ее портфель из школы.

Я в последний раз позвал ее. Я вздрогнул. Я чувствовал воду на лице и не понимал, как она попала туда. Вода не поднималась так высоко.

Повернувшись, я вышел на берег и постоял полчаса, надеясь увидеть хоть намек, хоть знак, хоть что-нибудь, что напомнило бы мне Толли. Потом я опустился на колени и построил замок из песка, красиво заострив его кверху, так, как Толли и я часто строили их. Но на этот раз я построил его лишь наполовину. Затем я поднялся.

— Толли, если ты слышишь меня, выйди и доделай его.

Я двинулся по направлению к далекому пятну, маме. Набегали волны, смывая замок круг за кругом, делая его все меньше и меньше, превращая в ровное место.

Молча я шел по берегу.

Вдали скрипела карусель, но катался на ней только ветер.

На следующий день я уехал на поезде.

У поезда короткая память: он все оставляет позади. Он забывает и поля Иллинойса, и реки детства, мосты и озера, долины и коттеджи, обиды и радости. Он всех покидает, и они исчезают за горизонтом.

Я вытянулся вверх, раздался вширь, сменил мой детский ум на взрослый, выбросил старую одежду — она мне стала мала, — перешел из средней школы в высшую, затем в колледж. А потом была девушка в Сакраменто. Некоторое время мы встречались с ней, затем поженились. К двадцати двум годам я почти забыл, как выглядит Восток.

Маргарет предложила провести наш вечно откладывающийся медовый месяц в этом месте.

Поезд как память. Он может вернуть все то, что вы оставили так много лет назад.

Лейк-Блафф, с населением 1000 человек, всплыл на горизонте. Маргарет была такой красивой в своем новом платье. Она смотрела, как прежний мир возвращал меня обратно к себе. Она держала меня за руку, когда поезд подошел к станции Блафф и наши вещи вынесли на перрон.

Прошло столько лет, что же они делают с лицами и телами людей. Когда мы шли по городу, я никого не узнавал. Были лица словно эхо. Эхо походов по тропинкам в оврагах. Легкая радость на лицах, ведь школы на лето закрыты и можно качаться на металлических канатах, взлетать вверх и вниз на качелях. Но я молчал.

Я шел и смотрел, полон воспоминаний, слетевшихся в кучу, подобно осенним листьям.

Две недели мы жили здесь, вместе осматривали все заново. То были счастливые дни. Я думал, что люблю Маргарет. Во всяком случае, мне так казалось.

Это произошло в один из последних дней, которые мы провели на берегу. Сентябрь еще не наступил, как тогда, много лет назад, но уже появились на пляже первые признаки опустелости. Народу становилось меньше, некоторые сосисочные были уже закрыты и заколочены, и, как всегда, тут нас ждал ветер, чтобы спеть свою песню.

Мне даже померещилась мама, сидящая на песке там, где она всегда сидела. И снова мне захотелось побыть одному. Но я не мог заставить себя сказать об этом Маргарет. Я лишь шел рядом с ней и ждал.

Становилось поздно. Почти все дети ушли домой, и только несколько женщин и мужчин грелись на ветреном солнце.

К берегу подошла спасательная лодка. Из нее медленно вылез спасатель, держа что-то в руке.

Я застыл на месте. Я затаил дыхание и почувствовал себя маленьким, всего двенадцатилетним, очень маленьким, крошечным и испуганным. Ветер стонал. Я не видел Маргарет. Я видел лишь берег и спасателя, медленно вылезавшего из лодки с серым мешком в руках, и его лицо — такое же серое и заостренное.

— Постой здесь, Маргарет, — сказал я. Зачем я сказал это?

— Просто постой, вот и все.

Я медленно пошел по песку туда, где стоял спасатель. Он взглянул на меня.

Спасатель долго не мог выговорить ни слова, он глядел на меня. Он положил серый мешок на песок, волна, что-то шепча, обняла мешок и отступила.

— Странно, — тихо сказал спасатель.

— Странно, — тихо повторил он. — Самое странное, что мне довелось видеть. Она умерла очень давно.

Я повторил его слова.

— По-моему, десять лет назад. В этом году здесь не утонул ни один ребенок. С тысяча девятьсот тридцать третьего здесь утонули двенадцать детей, но все они были найдены спустя несколько часов. Все, кроме одной, насколько я помню. Это тело, должно быть, десять лет пролежало в воде. Это не очень-то приятно.

Я смотрел на серый мешок в его руках.

— Откройте его, — попросил я.

Зачем я сказал это? Еще громче застонал ветер.

Он стал возиться с мешком.

— Скорей откройте его! — закричал я.

— Может, лучше не делать этого, — сказал он. Тут он, по-види- мому, увидел мое лицо. — Она была такой маленькой.

Он чуть-чуть приоткрыл мешок. Этого было достаточно.

На берегу было пусто. Лишь небо, и ветер, и вода, и одинокая осень направлялась сюда. Я глядел вниз, на нее.

Снова и снова я что-то произносил. Имя. Спасатель смотрел на меня.

— Где вы нашли ее? — спросил я.

— Ниже по берегу, там, на мели. Долго же она лежала, правда?

Я думал: люди растут. Я вырос. А она совсем не изменилась. Она все еще маленькая. Она все еще юная. Смерть не позволила ей вырасти или измениться. Все те же рыжие волосы. Она всегда будет молодой, и я всегда буду любить ее, о господи, я всегда буду любить ее.

Спасатель снова завязал мешок.

Несколькими минутами позже я шел вниз по берегу. Я остановился, что-то увидев. «Тут он ее нашел», — отметил я про себя.

Здесь около самой воды стоял песочный замок, построенный лишь наполовину. Словно строили Толли и я. Она половину, и я половину.

Я глядел на него. Потом встал перед замком на колени и заметил маленькие следы, шедшие из воды и снова тянувшиеся в озеро, обратно они не возвращались.

И тогда. я понял.

Я помогу тебе, — сказал я.

Так я и сделал. Очень медленно я достроил замок, затем поднялся, повернулся к нему спиной и пошел прочь. Только бы не видеть, как он исчезает в волнах, как и все на свете исчезает.

Я шел по берегу обратно, где незнакомая женщина по имени Маргарет ждала меня и улыбалась.

Источник:
Пор рассказ
Переводчик: Татьяна Жданова Покупайте рассказы Рэя Брэдбери в электронном виде. Легальные копии теперь доступны в магазине Литрес. Дёшево, удобно и в любом формате. Впервые опубликовано:
http://raybradbury.ru/library/story/44/5/3/

Пор рассказ

Серьезным литературным явлением мы имеем право считать повесть "Чем люди живы" уже потому, что в течение одного лета она печатается в четвертый раз. Сначала она появилась в журнале г-жи Истоминой "Детский отдых"; потом она вышла отдельно с хорошими рисунками; потом отдельно без рисунков, дешевым изданием; и недавно ее четвертый раз отпечатали в виде большого альбома с теми же рисунками, но также большого размера.

Значит, она нравится, интересует; значит, она стала очень популярна.

И заметим, она считается полезною для детского возраста, то есть для такого, в котором. еще новы

Все впечатленья бытия.

Очень важно знать поэтому, правильны ли эти впечатления, строги ли они или только трогательны, но обманчивы.

По моему мнению, они обманчивы.

За последнее время стали распространяться у нас проповедники того особого рода одностороннего христианства, которое можно позволить себе назвать христианством "сантиментальным" или "розовым".

Этот оттенок христианства очень многим знаком; эта своего рода как бы "ересь", не формулированная, не совокупившаяся в организованную еретическую общину, весьма, однако, распространена у нас теперь в образованном классе.

Об одном умалчивать, другое игнорировать, третье отвергать совершенно; иного стыдиться и признавать святым и божественным только то, что наиболее приближается к чуждым Православию понятиям европейского утилитарного прогресса, — вот черты того христианства, которому служат теперь, нередко и бессознательно, многие русские люди и которого, к сожалению, провозвестником в числе других явился, на склоне лет своих, и гениальный автор "Войны и мира".

От его дарований можно было бы ожидать чего-нибудь поглубже и посамобыт-нее.

Итак, "Чем же люди живы?" Какое же содержание этой популярной повести?

Прижала к себе женщина одною рукой девочку хроменькую, а другою рукой стала со щек слезы стирать и вздохнула. Матрена и говорит: "Видно, пословица не мимо молвится: без отца-матери проживут, а без Бога не проживут".

Говорят они так промеж себя, и вдруг как зарница осветила всю избу от того угла, где сидел Михаила. Оглянулись все на него и видят: сидит Михаила, сложив руки на коленках, глядит вверх, улыбается".

Таково содержание этой прекрасной повести. Высокое, трогательное и местами слегка забавное, изящное и грубое — все это сплетается одно с другим, сменяет друг друга точно так же, как бывает в действительной жизни, верно понятой и прочувствованной.

Если бы в этой повести направление мысли было настолько же широко и разносторонне при твердом единстве христианского духа, насколько богато ее содержание при высокой простоте и сжатости формы, то я бы решился назвать эту повесть и святою, и гениальною. Но христианская мысль автора не равносильна ни его личному, местами потрясающему лиризму, ни его искренности, ни совершенству той художественной формы, в которую эта несовершенная и односторонняя мысль воплотилась на этот раз.

Любовь к человечеству самовольная, чисто утилитарная, ничем не сдержанная и не направленная есть односторонность и ложь.

Один из глубокомысленнейших учителей Церкви ( V или VI века?), Исаак Сирийский, выражается так в одном из своих поучений: "Многая простота есть удобопревратна. " [2] Что это такое? Язык перевода очень трудный и оригинальный. Самые мысли Исаака Сирина иногда очень тонки и сложны. Можно легко ошибиться и не так сразу понять его слова. Быть может, и эти строки имеют иное значение, чем то, которое я желал бы им придать; но, во всяком случае, эта мысль: "излишняя простота удо-бопревратна" (т. е. ненадежна, легко изменяет направление) — очень пригодна и к тому вопросу, который занимает нас теперь.

Излишняя простота основы, крайняя односторонность приема, неестественная односложность идеала — не тверды, "удобопревратны" в том смысле, что приводят иногда совсем не к тому концу, которого можно было ожидать. Так, например, эта очень простая, односторонне-своевольная, гордо-болезненная любовь к человечеству, шаг за шагом в иных сердцах (особенно юных), превращение за превращением, может очень легко довести до забвения всех других сторон христианского учения — даже до ненависти к ним, к этим "сухим и как бы унизительным, скучным сторонам", до ненависти к покорности, к смирению, к страху, к воздержанию. На этой же степени превращения до кровавого нигилизма, до зверств всеразрушения остается уже мало поприща. Кто смелее, кто злее, кто бессовестнее, нередко даже кто глупее, тот готов.

Вот как "удобопревратна" простота этой любви, не нуждающейся ни в страхе, ни в смирении. Такая любовь хотя нередко и ведет свое начало от привычек христианской мысли (еще носящейся в воздухе), но приводит на простом пути своем к самым антихристианским результатам, и потому тот, кто пишет о любви будто бы христианской, не принимая других основ вероучения, есть не христианский писатель, а противник христианства, самый обманчивый и самый опасный, ибо он сохранил от христианства только то, что может принадлежать и так называемому демократическому лжепрогрессу, в действительном духе которого нет и тени христианства, а все сплошь враждебно ему.

Христос не обещал нам в будущем воцарения любви и правды на этой земле, нет! Он сказал, что "под конец оскудеет любовь. ". Но мы лично должны творить дела любви, если хотим себе прощения и блаженства в загробной жизни, — вот и все.

В этом смысле, повторяю, рассказ графа Толстого пожалуй что и православный, и даже если взять в расчет сочетание приблизительной правильности с высокою простотой и с пламенным чувством, вырывающим иногда у читателя слезы (например, в приведенном мною о девочках-двойнях), то можно бы позволить себе назвать этот дивный рассказ и очень полезным. "Чем люди живы" — повесть, я не скажу вполне, а довольно правильная в церковном смысле, и не столько потому, что она имеет явною целью любовь, сколько потому, что основанием она имеет страх и смирение.

Ангел наказан Богом за непокорность, за самовольное, "революционное", так сказать, сострадание. Превращенный в голодного, нагого и озябшего юношу, он ищет убежища у часовни Божией, то есть у места покаяния и молитвы, которые без страха и смирения просто невообразимы. Он инстинктивно жмется к этой не утилитарной святыне, на сооружение и украшение которой люди, вероятно, истратили деньги, пригодные на пищу и телесное утешение другим человекам. Мужик Семен видит голого человека все у той же часовни, и, конечно, страх Божий берет в нем верх над страхом человеческим при виде неизвестного и нагого странника, при мысли о недовольстве жены и об ее брани за то, что привел бродягу.

Матрена, жена его, действительно вышедшая по этому случаю из себя, внезапно смягчается и становится доброй после возгласа мужа:

"Помирать будем!". Память смерти (то есть одно из главных проявлений страха Божия) пробудила в ней забытое чувство любви.

Богатый барин, который заказывал дорогие, прочные сапоги и не обнаруживал (по крайней мере, в избе сапожника) ни смирения, ни страха, как бы наказан внезапною смертью дорогой в возке.

Итак, с этой стороны, со стороны присутствия всех начал, повесть графа Толстого как будто правильна. В ней есть все, что нужно: вера в личного Бога, не только милующего, но и карающего; вера в возможность чудесного, исключительного, сверхчеловеческого; частые напоминания о неизбежном ужасе смерти, о тяготах, неисправимо земной жизни присущих; есть много страха, есть покаяние (Ангела и Матрены) и, разумеется, много любви.

Итак, Ангел, наказанный за слишком смелое проявление своевольной любви, другими словами, за то, что любовь один раз только взяла у него верх над верой в Промысл, над страхом и покорностью, наконец прощен и восхищен на небо, унося с собою убеждение, что нужна только одна любовь и больше ничего.

Странная логика. Не Ангела, конечно, а графа Толстого. Так сильно пострадать за одно ослушание от "Бога отмщений" и, ни слова не упоминая о страхе и смирении пред непонятным, утверждать только, что "Бог любы есть".

Не прав ли был св. Исаак Сирийский, говоря, что многая простота удобопревратна есть?

До того удобопревратна эта односторонность, что и самый сильный ум при ней путается и теряет логическую нить потому только, что взял ее не за тот конец, за который нужно было, чтобы выйти на настоящий свет Божий!

Во главе рассказа поставлено восемь эпиграфов.

Мы знаем, что мы перешли из смерти в жизнь, потому что любим братьев: не любящий брата пребывает в смерти ( I Посл. Иоанна, III , 14).

А кто имеет достаток в мире, но, видя брата своего в нужде, затворяет от него сердце свое: как пребывает в том любовь Божия? ( III , 17.)

Дети мои, станем любить не словом или языком, но делом и истиною ( III , 18).

Любовь — от Бога, и всякий любящий рожден от Бога и знает Бога ( IV , 7).

Кто не любит, тот не знавал Бога, потому что Бог есть любовь ( IV , 8).

Бога никто никогда не видел. Если мы любим друг друга, то Бог в нас ( IV , 12).

Бог есть любовь, и пребывающий в любви пребывает в Боге и Бог в нем ( IV , 16).

Кто говорит: я люблю Бога, а брата своего ненавидит, тот лжец: ибо не любящий брата своего, которого видит, как может любить Бога, Которого не видит? ( IV , 20.)

Восемь эпиграфов — и все только о любви, и все из одного первого послания ап. св. Иоанна!

Отчего же бы не взять и других восемь о наказаниях, о страхе, о покорности властям, родителям, мужу, господам, о проклятиях непокорным, гордым, неверующим. Все это найдем мы в обилии и у евангелистов, и в посланиях. Если Бог у графа Толстого аллегория или условное выражение только для названия чего-то неживого, для обозначения какой-то отвлеченной общей сущности, которую не отрицают и сами материалисты, то, конечно, можно брать из Евангелия и апостолов только то, что нам нравится. Но если Бог у графа Толстого есть христианский Бог, то есть Св. Троица, Которой Второе Лицо сошло с небес и воплотилось, то всё без исключения, переданное нам евангелистами и апостолами (которым дано право "разрешать и связывать"), одинаково свято и равно обязательно. Петр-апостол поэтому не хуже апостола Иоанна, Иоанн не ниже Павла и т. д.

Они все отвечали, смотря по обстоятельствам, на те сложные вопросы, которые по очереди предлагала им развивающаяся (то есть осложняющаяся) христианская жизнь.

Сознавал ли все это граф Толстой, когда писал "Чем люди живы?" — и отвечал ли на этот вопрос "одною любовью"? Было ли его логическое самосознание равносильно в этом случае его художественному творчеству? Едва ли. Если б он все это понимал и если бы сила и ясность христианского мышления в нем равнялась изяществу и силе его полунечаянного творчества, то он, вероятно, не поставил бы даже таких однородных восьми эпиграфов, а перемешал бы их с другими совсем иного оттенка.

Я могу, конечно, ошибаться; но сдается мне, что автор просто сам просмотрел, что его повесть правильнее его тенденции: мне кажется, он не сознавал, что даже и его любовь основана прежде всего на послушании и страхе, так как Ангел был наказан именно за любовь своевольную.

Понял ли граф, что гениальный повествователь в нем выручил на этот раз весьма несовершенного христианского мыслителя. Едва ли.

Если б он желал быть строго верен церковному святоотеческому христианству, то он осветил бы нравственные элементы своей повести равномернее, "и страх Божий" не остался бы у него до такой степени в тени, что надо его искать.

Вероятнее, что он и не имел в виду строго держаться святоотеческих преданий в направлении своем, а желал проповедовать свое, осветить ярче то, что ему больше нравится, в чем он находит больше поэзии и отрады. Иначе, повторяю, и эпиграфы были бы разные, и освещение фактов равномернее. Но пусть будет так: пусть в этом "новом" христианстве будет особый, почти исключительно нежно-розовый оттенок. Но вот вопрос: свое ли действительно оно у графа? Ново ли оно? Поражает ли оно кого-нибудь гениальною оригинальностью.

Нет, оно не свое, оно не ново, оно вовсе не гениально — это новоизобретенное "розовое" христианство!

Мы его знаем давным-давно. Оно проповедовалось Ж. Сандом, с.<ен>-симонистами и множеством других западных европейских писателей, проповедуется и у нас антиправославными органами печати. Это христианство принимает у каждого свой оттенок и переходит иногда (совершенно неожиданно для кротких наставников) в действия злобы и разрушения у тех из их последователей, которые завистливее, решительнее, грубее их или больше их чем-нибудь в жизни обижены. Гениальное должно быть непременно свое и повое; а у графа Толстою ново и, пожалуй, гениально в этом деле только то, что великий оригинальный и русский художник, вопреки весьма дюжинному общеевропейскому сантименталисту, спас самое содержание повести в ней (вероятно, нечаянно), то, чего бы ей недоставало без этого в строго христианском смысле.

Если же я ошибся и проповедник строгий преднамеренно скрылся за проповедником сладким, т.е. ярко осветил и действием, и особенно эпиграфами любовь, а таинственный страх скрыл нарочно в полумраке, с целью примениться "духу времени" и с помощью "елея любви" легче ввести в души железо смирения и страха, то это еще хуже. Это значило бы "перехитрить" и не достигнуть цели, ибо любовь приписывается в повести очень обыкновенным людям, и всякому это ясно; а наказанию за ослушание подвергся Ангел, и "высокообразованные" наши читатели могут счесть все это лишь за "поэтическую красоту" или, говоря современным языком интеллигентного снисхождения, за "очень милую аллегорическую подробность в наивно-простонародном духе. " Но это прекрасно! Лучше уж сделать тот промах, о котором я говорил

К тому же всем известно, что гр. Толстой на "дух времени" прежде не обращал особого внимания и желал быть всегда от него независимым; так что если он, как проповедник и мыслитель, предпочел на этот раз быть почти рабом общеевропейского сантиментального лжехристианства, вместо того чтобы стараться быть смиренным сыном истинной Церкви, то это тоже, видимо, вышло бессознательно только потому, что стать первым нынче очень легко, а чтобы сделаться или пребыть вторым, нужно гораздо больше условий.

В последнем случае и процесс мышления, и процесс нравственного труда над собою должен быть гораздо более сложный и сильный.

Что сила мышления христианского у графа Толстого стоит в этой восхитительной по изложению повести не на одном уровне с силой художественного выражения, это видно особенно из одного эпизода

Я говорю о богатом барине, который заказал сапоги на год, а умер тотчас же в возке.

Барин, правда, командует несколько грубо и резко, он, видимо, не верит честности русских мастеров. И в этом неверии он, конечно, прав. И Семен, хотя сам человек честный, вероятно, знает, что барин, вообще говоря, имеет основания плохо верить в прочность русской работы. Он за тон этот и не сердится. Но что говорят они оба с женой, когда этот толстый, сильный и богатый, привыкший ко власти человек вышел из избы, "ударившись нечаянно головой о низкую дверь". Что, они жалеют его? Что, им стало страшно за голову этого человека, который вреда им никакого не сделал, а, напротив того, доставил им случай выгодного труда? О нет! Они злобно и грубо завидуют его здоровью, его силе, его богатству..

Вот их противный разговор.

Отъехал барин. Семен и говорит:

— Ну, уж кремняст! Этого долбней не убьешь. Косяк головой высадил, а ему горя мало.

А Матрена говорит:

— С житья такого как им гладким не быть! Этого заклепа и смерть не возьмет.

Какие это чувства? Хорошие? Христианские? Нет, конечно. Из подобных антихристианских чувств зависти и самой легкой, преходящей, мгновенной злобы развиваются мало-помалу все те требования "прав без обязанностей", которых плоды слишком известны, чтоб о них здесь распространяться. Нужно только, чтоб эти хотя и грешные, но все-таки минутные движения Семенов и Матрен нашли себе оправдание в теориях лжепрогресса, и вот односторонне понятая, "удобопревратная" любовь становится иной раз нечаянно орудием злобы, чуть не научно оправдываемой!

Но чем же здесь виноват граф Толстой? — спросят меня. — Он не отвечает за дурные движения своих действующих лиц; он доказал только и этою естественною сценой, какой он великий художник! Видимо любя своего сапожника и жену его, он остался беспристрастен и не скрыл в этом случае их порочного, не христианского движения.

Да, это так; но ведь я и сам говорю, что художественный гений его несоразмерен с весьма среднею силой его христианского мышления, со степенью его евангельского понимания.

Молодой граф Ростов, который в "Войне и мире" молодцом один-одинешенек поколотил мужиков, бунтовавших против беззащитной и, заметим, некрасивой княжны Болконской (которую он даже и видел в первый раз), обнаружил в этом случае

больше христианской любви, чем, например, французский живописец Давид, когда . он на вопрос доброго, слабого, уже развенчанного и униженного Людовика XVI : "Когда вы окончите мой портрет?" — отвечал: "Я буду писать портрет тирана только тогда, когда голова его будет передо мной на эшафоте!"

Каждый умный и православный простолюдин поймет Ростова и назовет его, не без сочувствия, "лихим барином!". А Давиду стоило бы за это слово дать несколько десятков великорусских прежних плетей!

Из жизни православного нашего народа можно много привести примеров истинной христианской любви снизу вверх, но я расскажу только об одном случае, которого и я сам был недавно свидетелем. Случай пустой, но очень характерный. В Оптину пустынь приезжает (ныне уже скончавшийся) Епископ Калужский и Боровский Григорий. Он был человек скромный. Приехал он в маленькой, легкой каретке, на тарантасном ходу, тройкой. Духовное начальство монастыря встретило его у ворот с крестом.

День был будний, и толпа мирян у этих ворот была невелика. Когда архиерей удалился вместе с игумном, стоявший около меня средних лет небогатый козельский мещанин сказал мне с сожалением: "Что же это он так просто. на троечке. Хоть бы четверочку запряг бы. Право. Архиерей ведь", — прибавил он значительно.

Вот это любовь! Вот это простота христианская! Что ему за дело в эту минуту, что у него у самого сапоги худы! Он желал бы, чтобы сановник Церкви, которую он так любит, сиял бы как можно больше, даже и внешностью. Положим, что в подобных случаях примешивается эстетическое чувство, но что же за беда! Тем лучше. Если где поэзия и нравственность христианская вполне заодно, так это в подобных случаях бескорыстных движений в пользу высших и власть имеющих.

Истинное христианство тем и божественно, что в нем все есть: и высшая этика, и залоги глубочайшей государственной дисциплины, и всякая поэзия: и поэзия нищего в лохмотьях, поющего Лазаря, и поэзия владыки, сияющего золотом и "честным" камением.

Козельский мещанин в этом случае оказался не только более строгим и последовательным христианином, чем граф Толстой, но и больше художником, ибо граф Толстой не выдержал даже до конца мистического характера Ангела и забыл о необходимости, в которую он поставлен, чувствовать смрад смерти всякий раз, когда люди грешат недостатком любви, как грешил сапожник с женой, завидуя барину и злобясь на него только за то, что он толст и здоров. . Чтобы не забыть об этом, нужно бы только знаменитому писателю нашему прочесть с покорностью и смирением те места из апостолов Павла и Петра, где они даже несчастным рабам римским строго и с сильным чувством приказывают любить своих господ и повиноваться им не только в глаза, но и за глаза для угождения Богу (Петра 1-е послание, гл. 2; Павла к колоссаям, г. 3; Иуды 22. и к одним будьте милостивы с рассмотрением, 23, а других страхом спасайте!).

Нельзя христианину предпочитать Иоанна Петру или Иакова Павлу, потому что они больше угодили нашему поэтическому капризу или нашей сантиментальности. Такое одностороннее освещение христианства даже некоторых детей, читавших повесть графа Толстого, удивило и запутало. Эти умные дети стали спрашивать у старших своих "За что же Ангел был наказан, когда он пожалел эту женщину? Ведь это любовь. " Я спрашиваю, легко ли было на это отвечать большинству нынешних родителей, стыдящихся страха Божия? И не было ли плохое объяснение их источником какого-нибудь дальнейшего вреда для детей, прочитавших эту книжку, изданную Обществом распространения полезных книг?

Нет, господа новаторы наши, далеко вам до истинного христианства — глубокого и всестороннего, твердого и гибкого в одно и то же время, идеального до высшей степени и практического до крайности!

Ваши знамена — это жалкие, растрепанные обрывки христианства, на которые и смотреть не хочется тому, кто хоть раз видел во всей красе его настоящий, широко веющий стяг Православия.

И добро бы ваши полухристианские и лжехристианские новшества были в самом деле оригинальны и новы; а то они все не что иное, как простодушное и даже иногда смешное повторение европейских, и в особенности французских, задов.

Вот бы где гордость была кстати и без греха! Если бы стыдились пуще всего сбиваться на французскую эгалитарностъ и стыд бы этот доходил даже до сильнейшего гнева на нее и ее представителей, то этот гнев был бы гнев хороший, гнев чистой идеи; этот гнев был бы похож на пощечину, данную Арию на соборе св. Николаем Мирликийским; эта гордость русской мысли незаметно довела бы многих до простого, непритязательного смирения перед Православною Церковью и даже перед самыми несовершенными ее представителями.

Эти лично иногда несовершенные представители уже тем хороши, что они обязаны сказать мне настоящие правила веры, напомнить мне то, о чем я забыл.

И наконец, разве нет в среде этой людей прекрасных, ученых, образованных, мыслящих? Или разве нет уже между ними подвижников примерных или искренно добрых людей, любвеобильных, благородных.

Ищите — и найдете их.

Будьте сами проще сердцем и поглубже, посложнее умом, и они откроются вам и научат вас лучше всякого "Фоканыча" или "подавальщика Федора", которые учили Константина Левина и ничему настоящему его не выучили!

[1] В последней части "Анны Карениной".

[2] Вот это место "Многая простота есть удобопревратна страха убо потребно есть человеческому естеству, да пределы послушания еже к Богу сохранит. Любы же яже ко Богу подвижет к вожделению делания добродетелей и тою восхищается к делам добродетели Духовный разум вторый есть естеством (т. е. последует естественно за) делания добродетелей Предваряет же обоя страх и любы. И паки предваряет любовь страх". (Слово 5-е, с. 27. Св. Исаак Сир. "Слова духовно-подвижнические " )

Источник:
Пор рассказ
Серьезным литературным явлением мы имеем право считать повесть "Чем люди живы" уже потому, что в течение одного лета она печатается в четвертый раз. Сначала она появилась в журнале
http://knleontiev.narod.ru/texts/strah_bojiy.htm

Пор рассказ

Материалы к урокам по рассказу И.С. Тургенева «Бежин луг»

Поистине классика неисчерпаема… В очередной раз обращаясь к самому хрестоматийному тексту, можешь вдруг прочитать совершенно “новый” сюжет, спрятанный от тебя за традиционными заданиями и вопросами, которые ты сам когда-то выполнял в школе.

Так было и в моей учительской практике при работе над рассказом «Бежин луг». Даже при самом проникновенном разговоре о красотах русского пейзажа, подробном изучении характеров мальчиков было как-то скучно; чувствовалось, что есть загадка в тексте, объединяющая и “мальчиков”, и “пейзажи” в некий сверхсмысл. Хочется поделиться некоторыми наблюдениями, ведущими от структуры текста к его смыслу.

Рассказ открывается пейзажем летнего дня. Почти все микрообразы связаны с семантическим полем “небо”: солнце, лучи, облачка, небосклон и так далее. Цветовая гамма поражает разнообразием и утончённостью: приветно-лучезарный, лиловый, блеск кованого серебра, золотисто-серый, бледно-лиловый. Природа царственна, благосклонна… Человека в пейзаже нет, он не властен управлять этой мощью и красотой, а лишь с восторгом взирает на Божие творение.

Вдруг всё меняется: краски, звуки, запахи, микрообразы второй части экспозиции противопоставлены элементам пейзажа июльского дня. Дети с лёгкостью обнаружат это, выписав соответствующие цитаты (см. таблицу).

Во второй части экспозиции появился человек — рассказчик. Он смело “окунулся” в эту, не им созданную стихию. Природа будто отторгает чужое, инородное: всё становится мрачным, грозит гибелью. С другой стороны, возникает ощущение, что день — торжество Божественного промысла, а ночь — разгул дьявольской стихии. Это подчёркивается долгим плутанием рассказчика: “До сих пор я всё ещё не терял надежды сыскать дорогу домой; но тут я окончательно удостоверился в том, что заблудился совершенно…” Кульминацией этого вторжения человека в природу становится угроза падения в бездну: “…как вдруг очутился над страшной бездной. Я быстро отдёрнул занесённую ногу…”

Экспозиция, построенная на антитезе (день–ночь, свет–мрак, жизнь–смерть, шум–тишина, многообразие — унылое однообразие, покой–тревога), звучит как предупреждение: человек бессилен перед тайной природы, она таит в себе так много неизведанного, непонятного, смутного, что вторгаться надо осторожно…

Случайна ли эта антитеза, имеет ли она своё смысловое, идейное развитие в основном сюжете? Если мы попросим ребят разделить текст на крупные фрагменты, они обязательно предложат цепочку “страшных” рассказов мальчиков, находящихся в ночном. Таких эпизодов шесть (Илья — о домовом; Костя — о русалке; Илья — об оборотне, покойниках; Илья, Павел — о Гришке; Костя, Илья — о лешем; Костя, Илья — об утопленниках). Потрясающие результаты получили мы с ребятами, пронаблюдав, как структурированы эти шесть эпизодов. Оказалось, что все они построены одинаково.

Общая схема эпизода

  • Рассказ мальчика о нечистой силе.
  • Молчание.
  • “Божий знак”.
  • Насмешливая реакция Павла.

Таким образом, в каждом эпизоде повторяется структура экспозиции: столкновение света и тьмы; более того: эта антитеза “уточняется” как противостояние христианского и языческого.

Вот как выглядят схемы каждого из шести эпизодов.

Рассказ Ильи о домовом — “все помолчали” — “а вон звёздочка покатилась”.

Павел: “Вишь как! Чего ж он раскашлялся”.

Рассказ Кости о русалке — “все смолкли” — “здесь место чистое, вольное”, “с нами крестная сила”.

Павел: “Эх вы, вороны! Чего всполохнулись? Посмотрите-ка, картошки сварились”.

Рассказ Ильи об оборотне, покойниках — “все опять притихли” — “вдруг откуда ни возьмись белый голубок — налетел прямо в это отражение, пугливо повертелся на одном месте, весь обливаясь горячим блеском, и исчез, звеня крылами”.

Павел бросается в темноту на волков; голубь — просто отбился от дому (Костя предположил, что это “праведная душа летела на небо”).

Рассказ Ильи о Тришке (антихристе) — “все мальчики засмеялись и опять приумолкли на мгновенье” — “бесчисленные золотые звёзды, казалось, тихо текли все, наперерыв мерцая, по направлению Млечного Пути…”

Павел: комическая история об ожидании Тришки (антихриста), который оказался мужиком со жбаном на голове.

Рассказ Кости, Ильи о лешем — “настало опять молчание” — “гляньте-ка, ребятки, гляньте на Божьи звёздочки, — что пчёлки роятся!”

Павел: “А зачем эта погань в свете развелась? Не понимаю, право!”

Рассказ Кости, Ильи об утопленниках — “мальчики приутихли” — “притча о рае”:

“— Это кулички летят, посвистывают.

— Куда ж они летят?

— А туда, где, говорят, зимы не бывает.

— А разве есть такая земля?

— Далеко, далеко, за тёплыми морями”.

Павел ходит за водой; без трепета рассказывает, что слышал голос из реки, однако воды зачерпнул. “Своей судьбы не минуешь”.

Рассказ завершается пейзажем, который можно назвать “гимном утру”. И лишь небольшой авторский постскриптум о гибели Павла нарушает эмоционально приподнятый финал.

Наши наблюдения за структурой рассказа необходимо проинтерпретировать. Предложим учащимся ответить на ряд вопросов.

— Как устроен мир в представлении мальчиков?

— Какие силы движут этим миром?

— Почему автор “убивает” Павла? Как мальчики объяснили бы эту смерть?

— Чья жизненная позиция вам ближе: Павла или других мальчиков?

— Что же побеждает, по мысли автора, — свет или мрак?

В итоге мы приходим к следующим выводам.

Заданный в экспозиции конфликт “свет/тьма — человек” начинает разворачиваться в сюжете. Тьма реализуется через образы нечистой силы в рассказах мальчиков и таинственные звуки природы. Свет робко пробивается сквозь этот мрак: звёздочка покатилась, голубок пролетел, Млечный Путь заблестел… И свет, и мрак рождает сама природа. Где же мальчики? Они верят в тайные, мрачные силы природы, но верят и в силу света, поднимают взоры к небу, крестятся. Земной путь, уверены, должен завершиться раем на небесах. Дети просты, незлобивы, естественны. Их души цельны, в их взгляде на мир есть твёрдое основание — вера, а значит — победа света над тьмой.

Так ли видит мир рассказчик? На первый взгляд, замыкая круг повествования светлым утренним пейзажем, он близок к мальчикам. Но кольцо композиции “разрывается” небольшим постскриптумом о смерти Павлуши. Что это? Сбылось мрачное предзнаменование? Но Павел не утонул — убился, упав с лошади. С одной стороны, можно всё правдоподобно объяснить: Павел отличался бойким, живым характером, бесшабашной смелостью. Но с другой стороны, в общем смысловом движении рассказа эта смерть символична. На наш взгляд, автор пессимистичен относительно будущего русского народа. Павел — единственный из мальчиков оторвался (или готов оторваться) от языческих корней, самостоятелен, индивидуален (в отличие от общинной скученности остальных), деятелен, готов к поступку. Но замкнутость, традиционность крестьянского уклада, по мысли автора, порождает иной характер, иную систему ценностей, в которой Павел “чужой”.

Источник:
Пор рассказ
Материалы к урокам по рассказу И.С. Тургенева «Бежин луг» Поистине классика неисчерпаема… В очередной раз обращаясь к самому хрестоматийному тексту, можешь вдруг прочитать совершенно “новый”
http://lit.1september.ru/article.php?ID=200502104

Пор рассказ

Мы так и не узнали:

Меж юностью и детством

Нам в сорок третьем

И только в сорок пятом

И в этом нет беды.

Но взрослым людям,

Уже прожившим многие года,

Вдруг страшно оттого,

Что мы не будем

Ни старше, ни взрослее,

Когда началась Великая Отечественная война, в боевой строй встали не только взрослые мужчины и женщины. На защиту Родины поднялись тысячи мальчиков и девочек, ваших ровесников. Отложив недочитанные книжки и школьные учебники, юные патриоты взяли в руки винтовки и гранаты, стали сынами полков и партизанскими разведчиками, неутомимо работали в цехах заводов и на колхозных полях, вдохновляемые одной мыслью: «Все — для фронта, все для победы!». Они порой делали то, что не под силу было сильным мужчинам. Что руководило ими в ту грозную пору? Тяга к приключениям? Ответственность за судьбу своей страны? Ненависть к оккупантам? Наверное, все вместе. Они совершили истинный подвиг. И мы не можем не вспомнить имена юных патриотов.

О ратном и трудовом подвиге таких же мальчишек и девчонок, как и вы, о ваших сверстниках, вы узнаете из книг, которые вошли в рекомендательный список литературы «Дети военной поры» из серии «О войне расскажет книга». Первый раздел списка — «Юные герои» — посвящен юным участникам, пионерам-героям Великой Отечественной войны. «Дети и война» — второй раздел — расскажет про детей, подростков: токарей, пахарей, поэтов, целителей ран, которые внесли значительный вклад в победу советского народа.

Внутри разделов библиографические записи расположены в алфавитном порядке авторов и заглавий, с указанием шифра и отдела хранения в библиотеке.

Источник:
Пор рассказ
О войне расскажет книга: дети военной поры. Читаем обо всем на свете. «Читай, Новоуральск! + Читалочка». Публичная библиотека Новоуральского городского округа.
http://www.publiclibrary.ru/readers/read/childread-obo-vsem-na-svete-o-voine-rasskazhet-kniga-deti-voini.htm

(Visited 127 times, 1 visits today)

Популярные записи:

Неожиданные вопросы девушке Комплименты девушке Говорить комплименты девушкам — это очень тонкий и действенный инструмент, с помощью которого… (3)

Если мужчина телец пропал FAQ - почему мужчина пропалНа этой странице вы найдете ответы на вопросы женщин по поводу… (2)

Если мужчина говорит ты моя женщина 11 фраз, которые говорит мужчина, когда ты ему действительно нравишься11 фраз, которые говорит мужчина, когда… (2)

Мужчина скорпион дракон в любви Дракон СкорпионДракон-Скорпион — очень непростая комбинация знаков, и в основном, для самого человека Дракона-Скорпиона. Сложность… (2)

Ребенок устраивает истерики что делать 2 типа истерик у детей и правильная реакция родителей Детские истерики — одна из самых… (2)

COMMENTS